Знакомство беньямина и аси лацис

Интервью про Москву и Беньямина – Газета Коммерсантъ № 22 () от

Московский дневник Беньямина, посвященный его двухмесячному года, представляет собой, насколько позволяет судить мое знакомство с его архивом, . Беньямин познакомился с Асей Лацис в мае года на Капри. В. Улица Аси Лацис: Беньямин. Вдохновитель Леверкюна. Клаус Манн. . Личное знакомство Адорно с Манном состоялось, вероятно, в конце года. Вальтер Беньямин. Гершом Шолем Предисловие[1]. представляет собой, насколько позволяет судить мое знакомство с его архивом, явление уникальное. . Беньямин познакомился с Асей Лацис в мае года на Капри. В.

Но о "Дневнике" долго вообще не было известно. Отчасти потому, что в своем архиве Беньямин его почему-то назвал "Испанскими заметками", стерев слова "Московский дневник". Это еще одна из загадок Беньямина: Конечно, пока была жива Анна Лацис, публиковать дневник было невозможно. Но было и определенное нежелание его публиковать вообще — он как-то портил образ Беньямина. Например, американцу Гарри Смиту этот текст дали во Франкфуртском архиве нарочно в рукописном виде, надеясь, что он его не сможет прочесть.

Но именно он и опубликовал его в году. Я же увидел эту книгу впервые на Московской книжной ярмарке в м, не имея никакого понятия о. Было ясно, что это книга спецхрановская, получить ее будет трудно. Но я ее все-таки обрел и оказался, вероятно, первым человеком в нашей стране, который эту книгу прочел. Тогда я, конечно, не предполагал, что ее можно будет издать. Сейчас его описание Москвы очень современно, а в м не было абсолютно ничего общего, и книга казалась еще одной, очень грубо говоря, антитоталитарной вещью, где упоминаются запрещенные впоследствии имена.

Теперь же мы снова едем от Белорусского вокзала, как и Беньямин, по Тверской. Уличная торговля, которая была одним из основных его впечатлений, нищие, бесконечный ремонт — очень многое вернулось. Читая эту книгу, думаешь о вечном возвращении в российской истории; но, кроме того, все это еще так близко, — многих домов уже нет, но в тех театрах, где бывал Беньямин, до сих пор театры, хоть и другие, а в музеях — музеи.

Между тем автор романа признавался, что его собственные музыкальные предпочтения далеки от новаций ХХ века. В письме к другому корреспонденту, музыкальному критику Г. Штукеншмидту, Томас Манн писал: Похоже на шутку Марка Твена: Дело идет о главах романа, над которыми он сейчас работает: Из дальнейшего обмена письмами видно, как велика была роль Тедди - музыкального советника и консультанта - в работе над романом.

Пространное письмо Адорно к Манну от 28 декабря года - роман закончен и осенью года вышел в свет в Стокгольме - содержит любопытную отсылку к появившемуся в том же сорок девятом году эссе Э. Дофлейн, музыкальный педагог и писатель, писал: Адорно хитроумная изобретательность и парадоксальная диалектика - с другой, - это два полюса, две противоположности, и они сходятся.

Но его диалектика дискредитирована прогрессивным параличом. Медицинский диагноз превращается в символ Отдельно нужно сказать о замечательном, большом письме Томаса Манна от 30 декабря года.

Схождение звезд: Брехт и Беньямин - Михаил Гефтер

Роман доведен до XXXIV главы - Леверкюну 35 лет, он в расцвете сил, князь тьмы верен своему обещанию, договор выполняется. Рукопись тридцати трех глав отправлена Адорно три недели тому. Писатель чувствует сильнейшее утомление: Он был уверен, что заболел вместе со своим героем. Томас Манн полон сомнений и даже подумывает о том, не бросить ли работу. Возникает желание отчитаться перед самим собой и корреспондентом. Романист объясняет, что он имеет в виду. Симптомы недуга Фридриха Ницше, как описал их сам Ницше в письмах к матери, сестрам и друзьям, становятся симптомами болезни Леверкюна.

Этот принцип был использован и прежде: Попытка сватовства к Марии Годо, смазливый Руди Швердтфегер в роли посредника, который отбил ее у Леверкюна, - ситуация, заимствованная у Шекспира, см. К этому можно добавить о чем Томас Манн не упоминаетчто сомнительный, распространяющий вокруг себя холод гость, посетивший Адриана Леверкюна, разговор с посланцем ада и соблазнение Леверкюна, - не только реминисценция Гёте, но и возможная отсылка к Достоевскому.

Клаус Манн 1 Вот один день из жизни этого человека: За завтраком он читает, потом долго говорит по телефону; парикмахер; встреча с приятелем, вместе выходят из гостиницы.

Вальтер Беньямин "Московский дневник"

Потом он возвращается, чтобы повидаться с двумя другими знакомыми, вместе обедают; снова чтение лежа на диване; появляются другие друзья, совместная экскурсия по Лондону, осмотр достопримечательностей, прогулка пешком вдоль Темзы, чай в обществе еще одного знакомого, разговоры, примерка у дорогого портного, шляпный магазин, встреча с каким-то ирландским другом, оттуда назад в гостиницу, чтение, короткий сон, потом за ним кто-то заходит, театр, куда приезжают ко второму действию, после спектакля новые встречи, ужин в ресторане, споры и сплетни о литературе, затем он едет в ночную турецкую баню, там собирается особенная публика, он не находит никого, кто мог бы его заинтересовать, глубокой ночью на Пикадилли у ярко освещенной витрины знакомится с юным субъектом, который готов к услугам, угощает его, вдвоем едут в гостиницу И все это завершается тем, что, проводив гостя, полуодетый, он торопливо заносит впечатления еще одного дня своей жизни в черную коленкоровую тетрадь.

Человека этого зовут Клаус Генрих Томас Манн. Дома его называют Эйси. Но он почти не живет в Германии, кочует по Европе, одинаково легко говорит на нескольких языках и, по-видимому, везде чувствует себя как дома - а лучше сказать, нигде. Да и нет у него никакого дома, нет своего очага, Клаус Манн обитает в отелях и пансионах. Он автор книг, театральных пьес, бесчисленных газетных и журнальных статей, но никто никогда не видит его за работой; его старший друг Жан Кокто, вспоминая о нем, говорит: Его знают везде, со всеми знаменитостями он в приятельских отношениях, у него вообще тьма знакомств и, как это всегда бывает у такого человека, очень мало по-настоящему близких людей.

В сущности, единственным верным и преданным другом остается старшая сестра Эрика. Жизнь без цели и смысла? Клаус Манн необыкновенно умен, рассудителен, он обладает необычной для его возраста и круга житейской и политической трезвостью. И вместе с тем подвержен наклонности, которая в более мягкой, осторожной и эстетизированной форме мечтательного гомоэротизма присуща его отцу. Клаус Манн - красивый парень, у него славное, открытое лицо, светлый взгляд, волнистые волосы.

Он погружен в события времени, жадно впитывает впечатления каждого дня, вообще живет необычайно интенсивной жизнью - и втайне борется с искушением самоубийства. Опять же есть прецеденты в семье: После своей ранней смерти Клаус Манн был забыт и лишь сравнительно недавно в Германии началась его вторая жизнь. Залитый солнцем, изумительно красивый, богатый и беззаботный город, по которому бредет в черном плаще и капюшоне молодой монах и видит в небе карающий меч возмездия.

Клаус Манн был рано развившимся ребенком; и вдруг выяснилось, что в благоустроенном бюргерском доме, где все было подчинено работе отца, его вкусам и привычкам, все должно было ходить на цыпочках перед дверью кабинета, где творил Томас Манн, - отнюдь не все так благополучно, как. Дневник тринадцатилетнего Клауса попался на глаза родителям. Вечером этого дня Томас Манн записал в собственном дневнике: Там продолжалось все то же: Между тем происходили события, перевернувшие мир: В Мюнхене пала летняя монархия Виттельсбахов, спустя короткое время та же судьба постигла эфемерную баварскую советскую республику.

Около полудня со стороны Изарских ворот к центру города двигалось пестрое шествие. Впереди два колонновожатых в коричневой форме несли мокрые знамена, следом шагали отставной генерал-квартирмейстер Эрих Людендорф в штатском и бывший ефрейтор Адольф Гитлер.

Это немножко странная история: Так что это знакомство, скорее, заочное. Читала его книги, тем более что они там были в большом количестве, мне было очень интересно познакомиться с. Но от хронологически последнего "Московского дневника" вернемся к нашей теме "немец в России". Вернувшись, он издал "Записки о Московии", в которых открыл любопытствующему читателю удивительную страну на северо-востоке от Речи Посполитой. Книга по-немецки подробна и довольно благожелательна.

Стилем и тоном это сочинение не отличается от прочих западных травелогов — от Марко Поло до Джонатана Свифта, разве что оно несколько переполнено разведывательной информацией, но на это глупо сетовать, памятуя, сколько различных функций совмещали в себе тогдашние дипломаты. Впрочем, Герберштейн не впадает в полное занудство, украшая повествование такими, например, историями: Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами: Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала: Таким образом немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался мне, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью.

В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги". История замечательная и вполне достойная пера московского писателя Владимира Сорокина, в залежах книг которого Катарина Венцль прятала от своего запойного русского квартирного хозяина водку.

Спустя четыреста лет после Герберштейна в Московию, только теперь уже не великокняжескую, а совдеповскую, приезжает Вальтер Беньямин. Герберштейн оказался в Московии в промежутке между произнесением роковых слов про Третий Рим и воплощением оных в опричном гиньоле.

Анна Лацис. Красная гвоздика 

Беньямин посетил столицу Третьего Интернационала точно посредине между двумя масштабными конвейерными гиньолями — как в Московии, так и в прочей Европе. Имперский дипломат общался с разными слоями населения, левый публицист и философ — в основном с культурными энтузиастами и партийными бонзами средней руки. Герберштейн следовал долгу, Беньямин — эротическому влечению, политической страсти и литераторскому честолюбию.

Как и следовало ожидать, последний проиграл. Невнятная Ася Лацис осталась недоступной, продержав на близком, но недосягаемом расстоянии пылкого интеллектуала. Важный Карл Радек остался недоволен статьей Беньямина о Гете, и карьера коминтерновского писаки, слава Богу, не удалась. У них с Райхом спор по поводу квартирных дел, и она выставляет. Я читаю в своей комнате Пруста, поглощая при этом марципан". Что делать нежному европейцу в этой варварской, хотя и столь многообещающей стране?

Да-да, утешаться Прустом и марципаном. А потом уехать домой: В большом чемодане лежали детские игрушки, которые Беньямин коллекционировал, и "Московский дневник". Только при просвечивании ручной клади непосредственно перед посадкой в самолет меня все же спрашивают, что я это везу в своей сумке такое непросвечиваемое. Так заканчивается "Москва, —" Катарины Венцль. Венцль писала свой московский дневник, скорее всего, имея в виду Беньямина.

Действительно, некоторые места схожи самым удивительным образом. У них нет денег, чтобы купить лицензию на лоток, и нет времени, чтобы оформить ее на день или неделю.

Когда появляется милиционер, они разбегаются со своим товаром". Время от времени их разгоняет милиция; старушки разлетаются, как испуганные вороны Не один автор цитирует другого, а одна жизнь цитирует другую?